Симонов: Встреча на чужбине

Симонов - Встреча на чужбине, иллюстрация

Стихотворение «Встреча на чужбине» было написано Константином Симоновым во время Великой Отечественной войны, в 1945 году. Оно посвящено актерам фронтового Театра имени Ленинского комсомола, с которыми автор повстречался на чужбине. Произведение известно под заголовками «На чужбине…», а также по первой строке стихотворения. Первая публикация стиха относится к тому же году сразу в двух изданиях: в газете «Правда» и журнале «Знамя».

Тема стихотворения — чувство Родины и общности людей на чужбине.

Композиционно стихотворение делится на две части. В первой автор описывает настороженность и замкнутость людей в мирное время, во второй — теплоту и единение этих же людей во время войны на чужбине. Лирический герой описывает, как в одном из немецких городов, он нашел приехавших из Москвы актеров театра. Хотя в столице они были мало знакомы, здесь, на чужбине, радушно встречают друг друга. Ночь проходит за столом под воспоминания о Родине. В заключение Симонов с грустью констатирует тот факт, что по возвращении в Москву скорее всего они снова станут чужими. Но эта случайная встреча навсегда останется в памяти как символ единения русских людей.

По своему жанру стихотворение можно отнести к военной лирике с элементами повествования. Из средств выразительности автор использует разнообразные тропы. Эпитеты, метафоры («старый лгун охрипший телефон»), сравнения («как попугай»). Также здесь присутствуют риторические вопросы, восклицания, обращения к читателю.

Основная мысль стихотворения: перед лицом общей беды люди осознают свою общность и единство, которые так трудно обрести в мирное время. Наш краткий анализ, историю создания и текст стиха, читайте в материале.

Встреча на чужбине

Фронтовой бригаде Театра имени Ленинскою комсомола

Пускай в Москве иной ворчлив и сух,
Другого осуждают справедливо
За то, что он бранил кого-то вслух,
Кого-то выслушал нетерпеливо;
А третий так делами осажден,
Что прячется годами от знакомых,
И старый лгун охрипший телефон,
Как попугай, твердит все: «Нету дома».
Да ты и сам, на чей-то строгий взгляд,
Уж слишком тороплив и озабочен,
А главное, как люди говорят,
Когда-то лучше был, — как все мы, впрочем!
Но вдруг в чужой земле, куда войной
Забросило тебя, как в преисподню,
Вдруг скажет кто-то, встретившись с тобой,
О москвичах, приехавших сегодня.
Ты с ними был в Москве едва знаком —
Кивок, два-три случайных разговора, —
Но здесь, не будь машины, хоть пешком…
— Где, где они? — И, разбудив шофера,
Ты оглашаешь ночь сплошным гудком,
Ты гонишь в дождь свой прыгающий «виллис»
В немецкий город, в незнакомый дом,
Где, кажется, они остановились.
Ты долго светишь фарой на дома,
Чужую тарабарщину читаешь.
Прохожих нет, и, хоть сойди с ума,
Где этот дом, ты сам не понимаешь.
Костел, особняки, еще костел,
Пустых домов визжащие ворота.
Но вот ты наконец нашел, нашел,
Тебя по-русски окликает кто-то.
И открывают дверь и узнают,
Как, может быть, в Москве бы не узнали.
— Ну как вы тут? — А вы, давно вы тут?
А мы как раз сегодня вспоминали…
Тот сумасшедший русский разговор
С радушьем, шумом, добрыми словами.
Как странно, что в Москве мы до сих пор,
Я и они, мы не были друзьями.
А женщины уж в кухне жгут костер.
— Нет, с нами ужинать, а то еще уедем! —
И пожилой, с одышкою, актер
Бегом бежит за водкою к соседям.
Кого-то будят, чтоб и он пришел.
Да чтоб с гитарой. — Будем петь. Хотите?
— Как не хотеть! — Ну, а пока за стол,
За стол, за стол скорее проходите!
И мы сидим у сдвинутых столов,
И тесно нам, и водка в чашках чайных,
И я ищу каких-то новых слов,
Каких-то слов совсем необычайных,
Чтоб им сказать, что я не тот, не тот,
Каким они меня в Москве видали,
Что я — другой. И кто из нас поймет,
Как раньше мы друг друга не узнали!
Еще кого-то будят и зовут.
— Пусть все придут, мы можем потесниться.
Мы всех усадим, потому что тут —
Россия, а за дверью — заграница.
Приходит женщина, совсем со сна,
На босу ногу туфли — и с гитарой.
И вот уже поет, поет она,
Начав с какой-то песни, самой старой.
Про дом, про степь, про снег, про ямщика.
Она щемит и сердце рвет на части.
Но это ж наша, русская, тоска,
А на чужбине и она — как счастье.
Лишь домом бы пахнуло, лишь бы речь
Дохнула русской акающей лаской.
Скажи, ты будешь эту ночь беречь,
Как матерью рассказанную сказку?
Скажи, скажи, ты не забудешь их,
С кем ночь тебя свела своею волей,
Совсем родных тебе, совсем чужих
И наших, наших аж до слез, до боли?
Ты ведь не будешь там, в Москве, опять
Забывчивым, ты сердца не остудишь?
Нет, обещай! Ты должен обещать!
Скажи, не будешь? Ну, скажи, не будешь?
Как знать? В Москве, быть может, через год
Друг друга встретим мы кивком, как прежде?
Скорей всего, что так, что он кивнет
И ты кивнешь. И вот конец надежде.
А все-таки сквозь старость и метель
Мелькнут в душе неясные картины:
Гитара, ночь и русская артель
Средь ледяного холода чужбины.

Оставьте комментарий